Неистребимые

Есть такое странное практически необъяснимое состояние, когда где-то там далеко-далеко внутри людей живут, плодятся и радуются маленькие насекомые, которые в простонародье именуются усатыми и коричневыми. Лежат себе на спине и время от времени перебирают своими лапками, переворачивая то в одну, то в другую сторону залежавшиеся мысли, переживания, а иногда просто выдумки и догадки. Синтезируя из них настолько мощное оружие самоуничтожения, что порой задумываешься, а почему собственно такой процесс происходит и имеет место быть.

 

Сперва вспоминаешь о их подкормке. Ведь каждый день пища через микротрещины, а иногда и через огромные сквозные трубы, пронизывающие тело, поступает в организм. Будь-то звуки, сны, крики, стоны, смех. Или другое – боль, чувства, радость, желания.

 

Каждую секунду эти чудовища наращивают свои мизерные мясные или жировые наслоения, превращая их в окостенелые непоколебимые, практически каменные, образования, которые не поддаются ни ласковым поглаживаниям, ни ночным убаюкиваниям, ни даже минутам и часам оргазмов, испепеляющих тела и выделяющих тонны наслаждения.

 

Потом говоришь им – прочь, долой, здесь я вассал, а вы всего лишь мои выращенные питомцы. А они мгновенно трансформируют свои лапки в всем известный знак – «Fuck you» и продолжают танцевать румбу на уже не в дугу расшатанных нервах. Позже дуги нервов с помощью лома и русского мата приходят в более-менее предшествующее состояние и снова подкормка. Опять это саморазрушение.

 

Да выпустите же этих скотин на волю, дайте им свободу, пусть летят себе или несутся в далекие жаркие страны или холодные пустыни. Им здесь не место. А их все равно приручают, дают им книги и порнографические картинки и покупают пластилин, лепят с ними незамысловатых фигурок и потом в бреду вскакивают ночью и во всю глотку орут: «Отпустите, отпустите, я так большое не могу». А потом выкуривают, стоя в трусах на балконе, тонкую или толстую сигарету, поправляют им перинку и сладко засыпают под стрекотания их шершавых панталончиков.

 

Проходят года, дуги нервов уже настолько расшатаны, что порой кажется – очередное веселье на качелях будет последним, так оно порой и бывает. И летят в пропасть они. Тысячами, миллионами, мириадами, с усами, в виде личинок, с губными гармошками и белыми накрахмаленными жабо. В пропасть, где их всех подхватывает другой или фильтрует третий, разукрашивая помадой и тенями самых жирных и успешных.

 

«Не трогайте, не ловите, они мои» – ваши последние слова. И один самый большой с яркой отполированной скорлупой шепотом на ушко припевает, уставившись своими мелкими глазёнками в ваши уже практически полностью прикрытые: «Нет уж, батенька, ты мой!»